ОБСЕССИЯ И КУЛЬТУРА

Back

Ясно, что мы настолько расширили сферу применения понятия обсессивно­го дискурса, что поневоле рискуем прийти к парадоксальному выводу, что любой дискурс является обсессивным. Попробуем не бояться такого выво­да и предположим, что феномен культуры в целом в чем-то фундаменталь­но родственен обсессии, намеки на что содержатся в книге Фрейда "Тотем и табу". Действительно, система табу, касающаяся, в первую очередь, зап­рета на брачные отношения внутри племени, принадлежащего к одному тотему, то есть так называемая экзогамия, является одним из главных пер­воначальных культурных запретов. (Ю. М. Лотман в целом определял культуру как систему норм и запретов [Лотман 1994].) В определенном смысле архаической системе табу соответствует ветхозаветный культур­ный первозапрет вкушать яблоки с древа познания добра и зла. Именно нарушение этого запрета повлекло изгнание первых людей из рая, начало исторического энтропийного времени града земного и противостоящего ему времени искупления первородного греха, времени становления Града Божьего.

Культура как система навязанных людьми самим себе запретов, несомнен­но, в определенном смысле функционально представляет собой огромную обсессию, особенно если иметь в виду концепцию К. Леви-Строса, понимав­шего культуру как наложение дискретного измерения на континуальную реальность именно так, как мы понимаем обсессию, как некую навязчивую упорядоченность, цель которой избавиться от страха перед хаосом "реаль­ного". В этом смысле ритуально-мифологический космогенез, строящий циклически повторяющееся время, сакрализующий природный астрономи­ческий цикл, превращая его в аграрный цикл, а этот последний в культ умирающего и воскресающего бога, из которого рождается современная христианская религия, — все это носит характер обсессивного макродис­курса, обсессивной исторической драмы (термин св. Августина).

Все сказанное может оказаться справедливым, но с оговоркой, что культу­ра может развиваться лишь в том случае, если в ней одновременно дей-

68

ствуют не один, а два противоположных механизма. Это идея так называ­емого универсального культурного билингвизма, ответственность за кото­рую Ю. М. Лотман привык разделять с Нильсом Бором (принцип дополни­тельности).

Если говорить, что обсессивный дискретно-навязчивый механизм заперта является одним из универсальных полюсов механизма культуры, то можно сказать, что противоположным, спонтанно-континуальным механизмом яв­ляется истерический механизм. Действительно, истерический тип невро­тической реакции во многом противостоит обсессивному. В обсессии куль­тивируется дискретно-деперсонализационное начало, в истерии — конти-нуально-вытеснительное [Леонгард 1989]. В то время когда обсессивный невротик считает или без конца моет руки, истерика просто рвет, или у него отнимается язык, или он рыдает, или застывает в одной позе.

Противопоставление истерического и обсессивного отношения к желанию в учении Лакана (вопрос истерика "Что я для другого?" — вопрос обсес­сивного невротика "Чего хочет другой?") приводит к тому, что обсессив­ное начало связывается с мужским, а истерическое с женским — обсессия это, так сказать, по преимуществу мужской невроз, истерия — женский [Салецл 1999: 77] (точно так же обсессивно-компульсивный характер по преимуществу мужской, а истерический — женский). Во всяком случае, именно такой была традиционная точка зрения психиатрии второй поло­вины XIX века, пока ее не опровергли Шарко и Фрейд, диагностировавшие истерию у мужчин, что было встречено консервативной частью психиатри­ческого сообщества крайне скептически и враждебно [Джонс 1997:131— 133]. При всей условности этого противопоставления его нельзя считать полностью лишенным основания. Действительно, все континуальное, инту­итивное, иррациональное в культуре обычно отождествляется с женским, и, напротив, все дискретное, рациональное — с мужским. Этому соответ­ствует ряд универсальных мифологических противопоставлений, соотно­симых с противопоставлением мужское/женское, таких как инь/ян, тем­ное/светлое, правое/левое, истина/ложь, жизнь/смерть.

Более того, обобщая сказанное, можно предположить, что оппозиция женс­кое/мужское, понимаемая как противопоставление обсессивного истери­ческому в широком смысле, накладывается на оппозицию природа/культу­ра. Действительно, природное начало традиционно считается по преиму­ществу женским (продолжение рода и т.п.), культурное начало — мужс­ким.

В 1970-е годы семиотическое переосмысление открытий в области функ­циональной асимметрии полушарий головного мозга (см. прежде всего обобщающую работу [Деглин—Балонов—Долинина 1983] позволяет

69

связать мужское обсессивное начало с левополушарным (рациональным, абстрактным, культурным началом в широком смысле), а женское — с пра-вополушарным (интуитивным, конкретным, природным в широком смыс­ле). Этому соответствует и гипотеза В. В. Иванова о том, что увеличение в динамике культуры роста рационального начала, движение от комплекс­ных образных представлений к дискретным научным представлениям со­ответствует "предположению об увеличении роста левого полушария и операций, им совершаемых" [Иванов 1978]. В дальнейшем обсессивное и истерическое начала в культуре вступают в нескончаемый диалог. О неко­торых особенностях этого диалога мы можем сказать несколько слов на­последок.

Наша позиция заключается в том, что тот факт, что в самом начале психо­анализа, в его предыстории, когда в экспериментах и трудах Шарко, Блей-лера и Фрейда обнаружилось, что истерия и обсессия являются двумя наи­более универсальными типами невротического отреагирования, двумя ти­пами невротической защиты, был в каком-то смысле совершенно не случа­ен, как не случайным было и само возникновение психоанализа. Некое культурное открытие всегда является ответом на вызов (в соответствии с близкой нам философско-исторической доктриной А. Дж. Тойнби), то есть, скажем, открытие теории относительности было ответом на вызов, кото­рый заключался в неудовлетворенности культурой ньютоновским понима­нием пространства и времени. Но, в свою очередь, открытие теории отно­сительности породило различные культурные параллели и подражания (скажем, понятие темпоральной релятивности организовало в целом такой важный для массового сознания XX века тип дискурса, как научная фантас­тика). Мы хотим сказать, что, когда в XX веке мы находим культурные ана­логии противопоставлению истерического и обсессивного, эти аналогии не будут обыкновенным постмодернистским упражнением "на смекалку", а достаточно органичным проявлением актуальности открытий Фрейда и его коллег, подтверждением того, что эти идеи "носились в воздухе".

Кажется, что наиболее соблазнительным было бы сравнить механизмы об­сессии и истерии соответственно с тоталитарным закрытым сознанием, ориентированным на ритуал и запрет, и демократическим открытым созна­нием, ориентированным на спонтанность. На это можно возразить, что в демократии запреты не менее важны, чем в тоталитаризме (системы рыча­гов и сдерживаний как основа стабильности демократического государ­ства), но на это возможен контраргумент, в соответствии с которым в исте­рическом поведении также есть свои правила и что, более того, в "приро­де" не меньше запретов, чем в "культуре", просто их фундаментальное раз­личие состоит в том, что природные запреты, природная "грамматика" ес­тественна и спонтанна, а культурная грамматика навязана человеком само-

70

му себе. Так или иначе, здесь, безусловно, речь идет о диалектике, а не о формальной логике. Всего лишь один пример в пояснение этого тезиса. Руссоистский "отказ от культуры", призыв вернуться к природе, который вроде бы должен соответствовать демократически-попустительскому, исте­рическому в широком смысле началу (слово "попустительский" мы упот­ребляем в том значении, в котором оно употребляется в книге А. И. Со-сланда "Фундаментальная структура психотерапевтического метода" [Со-сланд 1999], где авторитарные, ориентированные на ритуал и запрет — обсессивные в широком смысле — классические школьные психотерапии противопоставлены ориентированным на открытость и спонтанность, не­авторитарным, эклектическим, попустительским, "истерическим" в широ­ком смысле психотерапевтическим подходам), на самом деле приводит к авторитаризму и террору французской революции. И наоборот, капиталис­тические стратегии, ориентированные на деньги, то есть как будто бы анально-садистический по своему истоку комплекс, приводят к тому само­му попустительскому демократическому открытому общественному строю.

Более интересными и содержательными являются не столь глобальные аналогии. Так, например, безусловной культурной параллелью раннепсихо-аналитической актуализации истерии и обсессивного невроза как двух по­люсов невротической защиты были некоторые направления европейской культуры начала XX века. Приведем опять-таки лишь один, но самый выра­зительный пример. В истории музыки начала XX века наметилось два про­тивоположных направления: первое, так называемый нововенский эксп­рессионизм — Шенберг и его ученики, — было ориентировано на жесткие запреты и экспликацию числа, это была, безусловно, обсессивная музыка. Суть ее состояла в том, что композиция осуществлялась на основе 12 не­повторяющихся звуков, серии (отсюда название этого направления — до­декафония (двенадцатизвучие) или серийная музыка), которые затем про­должали повторяться, варьируя лишь по жестким законам строгого контра­пункта. Характерно, что в качестве иллюстрации того, что такое новая вен­ская музыка, один из главных композиторов и теоретиков этой школы, Ан­тон Веберн, приводил магический квадрат — один из самых известных каббалистических магических символов [Веберн 1972: 83]. Противопо­ложным, "истерическо-попустительским" направлением в музыке той же эпохи был так называемый неоклассицизм (один из наиболее ярких пред­ставителей этого направления — Игорь Стравинский). Здесь композиция строилась на включении в ткань произведения любых типов художествен­ного языка или дискурса предшествующих эпох — музыкального фолькло­ра, городской музыки (военных маршей, романсов), ритуальной музыки, например григорианского хорала, многочисленных цитат из музыкальной литературы — то есть фрагменты любых произведений любого композито­ра. Таким образом, если в первом случае господствовал педантизм и навяз-

71

чивое повторение, то во втором —  истерическо-попустительскии  прин­цип "делай, что хочешь".

Безусловным проявлением той же оппозиции было противопоставление в культуре XX века репрессивного логического позитивизма и попустительс­кого экзистенциализма, а также авторитарного структурализма и "делай-что-хочешь"-постмодернизма. Но эти противопоставления настолько оче­видны, что на них нет смысла подробно останавливаться.

Здесь мы должны закончить, вернее, прервать наше исследование: чтобы представить культурную оппозицию обсессивного и истерического более полноценно и конкретно, нужно подробное изучение того, чем является "истерический дискурс", а этому необходимо посвятить отдельную главу.

Навигация