ОБСЕССИЯ И ЧИСЛО

Back

Исходя из фундаментального принципа структурного психоанализа Лака­на, в соответствии с которым любое патопсихологическое содержание про­является прежде всего в речи пациента [Лакан 1994], можно предполо­жить, что обсессивность, понимаемая по преимуществу как обсессивная речь (или — более широко — как обсессивное речевое действие), имеет определенные устойчивые особенности. Так, по мнению Лакана, обсессив­ная речь всегда подразумевает значение, которое отчаянно стремится при­крыть желание; иначе говоря, невротик с навязчивыми состояниями гово­рит и думает на принудительный манер ради того, чтобы избежать встречи с собственным желанием [Салецл 1999: 26].

Учитывая сказанное, можно выдвинуть предположение, в соответствии с которым обсессивность порождает некое общетекстовое единство, что су­ществует нечто, что может быть охарактеризовано как обсессивный дис­курс наряду с невротическим и психотическим типами дискурса, выделен­ными нами ранее в главе 2.

Чтобы в первом приближении оценить, что представляет собой обсессив­ный дискурс и каковы его характерные особенности, сравним три фраг­мента:

(1)

Расходы после смерти на похороны

Катерины.................................................---..27 флор.

2 фунта воска ......................................................18 "

катафалк .............................................................12 "

за вынос тела и постановку креста ......................... 4 "

4 священникам и 4 клеркам...................................20 "

колокольный звон ................................................. 2 "

могильщикам ....................................................... 16 "

за разрешение, властям ......................................... 1 "

Сумма ............................ 100 флор.

38

Прежние расходы:

Доктору......................................................... 4 флор.

сахар и 12 свечей .......................................... 12 " 16 "

Итого ......................................................... 116 флор.

(2)

"1.VIII. 15 Воскресенье... купался 3-й раз. Папа, Эрнст и я купа­лись после катания на лодке 4-й раз. Гебхард слишком разогрел­ся..

2.VIII. 15 Понедельник... вечером купался 5-й раз...

3.VIII. Вторник... купался б-й раз...

6.VIII. Пятница... купался 7-й раз... купался 8-й раз...

7.VIII. Суббота... до обеда купался 9-й раз...

8.VIII. ...купался 10-й раз...

9.VIII. До обеда купался 11-й раз, после этого купался 12-й раз... 12.VIII. Играл, потом купался 13-й раз... VIII. Играл, потом купался 14-й раз... 16.VIII. Затем купался 15-й и последний раз".

(3)

В день двенадцатилетия революции я задаю себе вопрос о себе самом. <... >

Мне тридцать лет. Когда произошла революция, мне было восем­надцать. <...>

Сорок лет чужой судьбы — как это много!

Сколько лет Достоевскому? Вот он сидит на портрете, покручивая хвостик бороды, плешивый, с морщинами, похожими на спицы, — сидит во мраке минувшей судьбы как в нише. Сколько лет этому старику?

Под портретом написано, в каком году запечатлен. Высчиты­ваю — выходит, старику сорок лет.

Какой емкий срок, какая глубокая старость — сорок лет Достоев­ского!

Между тем мне только девять осталось до сорока. Тридцать один собственный год — как это мало.

Все три фрагмента взяты из дневниковых записей, то есть того типа дис­курса, который наиболее непосредственно отражает душевную жизнь ав­тора этих записей. Первый фрагмент взят из книги Фрейда "Леонардо да Винчи. Воспоминания детства" [Фрейд 1998b: 252]. Запись представляет собой финансовый отчет Леонардо о похоронах матери. Обсессивный пе­дантизм и скупость, как полагает Фрейд, скрывают в данном случае вытес­ненное инцестуальное желание Леонардо по отношению к матери. В той

39

же книге Фрейд приводит финансовые выкладки, которые Леонардо делает применительно к расходам на любимых учеников, что, по мнению Фрейда, явилось замещением вытесненных гомосексуальных наклонностей велико­го художника.

Второй фрагмент представляет собой отрывок из подросткового дневника будущего рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Гиммлер, согласно Эриху Фромму, из книги которого взят этот фрагмент [Фромм 1998: 399], пред­ставляет собой злокачественный анально-садистический характер, своими рекордами как в купании, так и в массовых убийствах прикрывавший свой комплекс неполноценности. "Он вел свой дневник, — пишет Фромм, — так, как однажды велел делать отец, и чувствовал угрызения совести, если хоть день пропускал" [Там же: 400].

Этот принцип "ни дня без строчки" был, как известно, характерен и для ав­тора третьего фрагмента, русского писателя Юрия Карловича Олеши. Во всяком случае, именно так проницательный В. Б. Шкловский назвал книгу дневников Олеши, которая публиковалась под этим названием через не­сколько лет после смерти автора, действительно любившего это латинское изречение.

В приведенном выше фрагменте страх перед старостью, характерный для обсессивно-компульсивных, который можно представить как вытеснение желания быть молодым, противоречащего принципу реальности, обсессив­но аранжируется в виде сопоставлений возрастов различных людей и со­бытий. Эти особенности характерны для дневников Олеши в целом: он либо постоянно сравнивает свой возраст с возрастами других людей или событий по принципу "Когда такому-то было столько-то (или когда в та­ком-то году произошло то-то), мне было столько-то", либо просто навязчи­во повторяет фразу "Я родился в 1899 году" (текст дневников Олеши ис­следовался по наиболее полному изданию [Олеша 1998]).

Итак, один из величайших гениев Европы, отвратительный злодей и тон­чайший прозаик, творец удивительных метафор. Что общего мы находим во всех трех фрагментах? Беглого взгляда достаточно, чтобы видеть: судя по приведенным фрагментам, обсессивный дискурс организуется в первую очередь числом и перечислением. Можно ли сказать, что в этом есть нечто неожиданное? И да, и нет. С одной стороны, идея многократного повторе­ния, организующая любую обсессию, связь с магией, о которой писал Фрейд и к которой мы еще вернемся, идея денег и накопительства, ведущая к анальной фиксации, и, наконец, тот факт, что многие навязчивости связа­ны с числом напрямую, то есть либо строятся на повторении определенно­го числа, либо на счете. Так, например, в работе П. В. Волкова описывается обсессия, строящаяся на числе "3" и представлении, что Бог — нечто вроде

40

педантичного бухгалтера, подсчитывающего хорошие и дурные поступки человека [Волков 1992]. Часто приводятся примеры обсессий, при кото­рых человек складывает автомобильные номера. Часто обсессивный не­вротик просто считает вслух. Чрезвычайно важной обсессивной особенно­стью является коллекционирование, что тоже достаточно ясно связано с идеей числа.

Вообще обсессивное сознание все время что-то считает, собственно все подряд: количество прочитанных страниц в книге, количество птиц на про­водах, пассажиров в полупустом вагоне метро, автомобилей по мере про­движения по улице, сколько человек пришли на доклад и сколько статей опубликовано, сколько дней осталось до весны и сколько лет до пенсии.

С другой стороны, как будто существуют обсессий, которые на первый взгляд никак не связаны с идеей числа, например так называемые обсессий "злодейского содержания", когда человек чувствует непреодолимое жела­ние кого-то ударить или даже убить. Но и здесь налицо действие, которое обязательно должно повторяться большое количество раз. Обсессия не про­исходит однажды или эпизодически, она должна повторяться регулярно. Недаром аккуратность, добросовестность, пунктуальность, педантизм — наиболее характерные черты обсессивно-компульсивного характера.

M. E. Бурно в одной из своих ранних работ, посвященной клиническому описанию больного с огромным количеством симптомов и в том числе об-сессией "зловещего содержания", приводит характерный эпизод. Когда од­нажды к этому больному в палату пришел врач, больной почувствовал не­преодолимое желание ударить врача. Тогда он выбежал из палаты в кори­дор, подбежал к телефону и начал судорожно набирать первый попавший­ся номер и только после этого успокоился.

Если выделить одну наиболее фундаментальную черту обсессивного стиля, то таковой чертой оказывается характерное амбивалентное сочетание ги­перрационализма и мистицизма, то есть, с одной стороны, аккуратность и педантичность, а с другой — магия, ритуалы, всемогущество мысли. Но именно эти черты синтезируются в идее всемогущего числа, которое уп­равляет миром, — в пифагорейских системах, в средневековой каббале, да и просто в мире математики и математической логики (не случайно соче­тание логики и мистицизма в таком культовом тексте философии XX века, как "Логико-философский трактат" Витгенштейна, каждый параграф кото­рого тщательно заиндексирован, причем последовательности цифр в одном индексе доходят до шести (то есть существует, скажем, раздел б. 36311).

Число дает иллюзию управления страхом, возникающим вследствие невро­тического подавления желания. Обсессивное повторение вытесняет, "заго­варивает" страх (последний глагол не случаен, как будет видно в дальней-

41

шем). Страх, тревога представляют собой нечто аморфно-континуальное, можно даже сказать — энтропийное. Многократное повторение, наиболее фундаментальной экспликацией которого является число, накладывает на эту континуальную аморфность некую дискретную определенность, исчер­пывает болезненную энтропию некой, пусть невротически организован­ной, информацией, причем информацией в точном, формально-математи­ческом, бессодержательном значении этого слова, той безликой цифровой компьютерной информацией, которая измеряется количеством битов.

Прежде чем попытаться дать некоторую дополнительную интерпретацию идее числа, перечисления и повторения при обсессий, представляется все же необходимым убедиться, действительно ли обсессивный дискурс в та­кой мере построен именно таким образом. Чтобы подвергнуть проверке валидность нашего утверждения, мы рассмотрим некоторые художествен­ные тексты (или их совокупность), об авторах которых известно, что они страдали обсессивным неврозом или обладали обсессивно-компульсивным характером.

Навигация