Обсессивный дискурс IV Владимр Сорокин

Back

Наш краткий очерк поэтики обсессивного дискурса в русской литературе нельзя закончить, не обратив внимания на творчество последнего велико­го русского писателя XX века, который не только подвел итог всей русской литературе большого стиля, но и в определенном смысле — всей литерату-

54

ре Нового времени (подробно об этом см. [Руднев 1995]). Анально-садис-тический компонент присутствует в дискурсе Сорокина в квазинатуралис­тическом виде и, пожалуй, в большей степени, чем у какого-либо другого писателя. Однако следует помнить, что дискурс Сорокина является пост-психотическим, то есть его вектор направлен не "прочь от реальности" к бредовому символическому языку, как у писателя-психотика периода серь­езного модернизма, как, например, у Кафки или Платонова, а "прочь от за­тасканной литературной реальности советской эпохи" к постмодернистс­кому языку, материалом для которого служит не реальность, а этот самый вчерашний язык советской литературы. Для Сорокина это прежде всего язык "реалистической" советской и — шире — вообще русской прозы.

Классические произведения Сорокина обычно строятся так, что их понача­лу бывает трудно отличить от реалистического дискурса среднего советс­кого писателя, однако в какой-то момент происходит неожиданное и рез­кое вторжение бреда, аранжированного при помощи приема, который мож­но назвать гиперобсессией. Так, например, в центре романа "Очередь", представляющего собой бесконечный полилог людей, стоящих в советской очереди неизвестно за чем, воспроизводится перекличка. Эта перекличка занимает в романе порядка 30 страниц: "Микляев! / Я! / Кораблева! / Здесь! / Викентьев! / Я! / Золотарев! / Я! / Буркина! / Здесь мы! / Кочето-ва! / Я! / Ласкаржевский! / Я! / Бурмистрова! / Я!" — и так далее. В чем смысл этой постгиперобсессии?

Деконструкция Сорокиным соцреалистического дискурса состоит в гротес­кном подражании ему, доводящем его основные параметры: пресловутый "реализм", характерную соцреалистическую сердечность и задушев­ность — до абсурда. Одновременно эта деконструкция является и обсес­сивной защитой от кошмара соцреалистической "реальности", которая пре­следовала советского интеллигента из всех возможных тогда средств мас­совой коммуникации и дестабилизировала его сознание при помощи всех возможных бытовых речевых жанров: очередей, бань, парикмахерских, со­браний, учительских, месткомов и т.п. Подобно тому как в приведенной выше цитате из книги Джералда Блюма ребенок, чтобы избыть травмати­ческую ситуацию, навязчиво повторяет ключевую фразу из травматичес­кой сцены, Сорокин повторяет фрагмент советского дискурса, либо иско­верканный до неузнаваемости, либо просто абсурдно удлиненный до раз­меров "самой реальности", которой, как, впрочем, он знает, вообще не су­ществует за пределами языка.

В романе "Норма" примером такой гиперобсессии является вся вторая часть романа, в которой огромное количество раз повторяется советское словечко "нормальный" с приложением существительных, обозначающих все перипетии жизни человека, начиная от рождения и кончая смертью.

55

Вот как выглядит фрагмент этой части, который мы для наглядности вос­производим графически аутентично:

Нормальные роды нормальный мальчик нормальный крик нормальное дыхание нормальная пуповина <...>

нормальные креветки нормальная ханка нормальный дупель нормальная размудя нормальный ужор нормальная блевотина нормальный вырубон <...>

нормальный адреналин нормальная кома нормальный разряд нормальное массирование нормальная смерть.

В романе "Роман" Сорокин производит гораздо более сложную художе­ственную задачу деконструкции классического русского романа XIX века. Финал "Романа", построенного в целом на цитатах — общих местах из клас­сического русского романа толстовско-тургеневского типа, заключается в том, что обезумевший главный герой романа Роман в прямом и символи­ческом смысле уничтожает этот симпатичный, но насквозь литературный мир, а затем и себя самого. Сделано это опять-таки при помощи гипероб­сессии:

Роман сел на пол. Роман обнюхивал свои ноги. Роман стал на ко­лени. Роман засунул два пальца в задний проход. Роман обнюхи­вал пальцы. Роман плакал. Роман хлопал себя по щекам. Роман лег на пол. Роман лизал пол. Роман полз по полу. Роман дергал­ся. Роман мастурбировал. Роман встал. Роман бил руками по чле­ну. Роман сел на пол. <...> Роман пошевелил. Роман дернулся. Роман застонал. Роман пошевелил. Роман дернулся. Роман кач­нул. Роман пошевелил. Роман застонал. Роман вздрогнул. Роман дернулся. Роман пошевелил. Роман дернулся. Роман умер. (Все цитаты из произведений Владимира Сорокина даны по изданию [Сорокин 1998].)

56

По-видимому, смысл постобсессивного дискурса Сорокина в противопос­тавлении реалистического, приятного, дистиллированного, "нормального" мира советской литературы фантастическому, страшному, безумному, аг­рессивному, анально-садистическому, но, по мнению автора, адекватному в художественном смысле изображению постпсихотического постмодернис­тского мира.

Навигация