Обсессивный дискурс III Даниил Хармс

Back

Творчество Даниила Ивановича Хармса внесло значительный вклад в фор­мирование поэтики психотического обсессивного дискурса русской лите­ратуры. Как и другие обэриуты и чинари, а также их предшественник Ве-лимир Хлебников, Хармс чрезвычайно серьезно относился к понятию чис­ла. Он писал: "Числа — такая важная часть природы! И рост и действие — все число. <...> Число и слово — наша мать" [Хармс 1999: 31]. Хармс на­писал несколько философских трактатов о числах: "Измерение вещей", "Нуль и ноль", "Понятие числа", "Одиннадцать утверждений Даниила Ива­новича Хармса" и другие. В прозе и поэзии Хармса обсессивный дискурс строится либо при помощи нагромождения чисел, либо при помощи навяз­чивого повторения одной и той же фразы, либо на том и другом вместе. Все эти тексты Хармса хорошо известны, поэтому мы приведем лишь наи­более яркие фрагменты.

Например, "Математик и Андрей Семенович":

Математик (вынимая шар из головы)

Я вынул шар из головы. Я вынул шар из головы. Я вынул шар из головы. Я вынул шар из головы.

Андрей Семенович

Положь его обратно. Положь его обратно. Положь его обратно. Положь его обратно.

Интересно, что Хармс с успехом применял психотический обсессивный дискурс в своих детских стихах, печатавшихся в журнале "Чиж". Это зна­менитые тексты: "Иван Топорыжкин пошел на охоту", "Сорок четыре весе­лых дрозда" и, конечно, стихотворение "Миллион":

Шел по улице отряд — / сорок мальчиков подряд: / раз, / два, / три, / четыре, / и четырежды четыре, / и четыре на четыре, / и еще потом четыре —

и так далее. К этому тексту комментатор стихов Хармса делает следующее примечание:

51

На рукописи Хармс сделал арифметические расчеты. Против пер­вой строфы: 4+16+16+4=40; против третьей: 4+16+56+4=80; про­тив пятой: 4+16+416+600+800 000=801 040 [Хармс 1988: 524].

В чем смысл "прививания" ребенку психотической реальности? Примерно в это же время или чуть раньше Анна Фрейд писала, что внушение малень­ким детям отрицания реальности (составляющего, согласно Фрейду, суще­ство психоза) чрезвычайно часто встречается в родительской практике, когда, например, маленькому ребенку говорят: " Ну, ты стал совсем взрос­лый, такой же большой и умный, как папа" [Анна Фрейд 1998]). Вообще навязчивое повторение одной и той же фразы, что так любят дети, по-ви­димому, играет в их жизни позитивную роль. Это связано, в частности, с феноменом "отсроченного управления":

Тревога, возникшая в результате травмирующего события, в последующем регулируется настойчивым повторением изначальной ситуации. Цель со­стоит во взятии эмоционального состояния под контроль. Ребенок, засвиде-тельствующий напугавшее его событие, в последующем неистово настаива­ет, чтобы отец описывал детали сцены вновь и вновь. Таким образом, как представляется, он вовлекает отца в процесс разрыва беспокоящей услов­ной связи. Повторение рассказа дает возможность ребенку пережить трево­гу в присутствии вселяющего уверенность взрослого. Каждое повторение служит уменьшению степени тревоги, связанной с ситуацией, пока необхо­димость в подобном управлении наконец не отпадает [Блюм 1996:117].

Любопытно в этом плане, что о причастности детей к магии чис­ла в духе фрейдовской идеи "всевластия мыслей" писал Корней Чуковский в книге "От двух до пяти":

Пятилетний Алик только что научился считать до десятка. Под­нимаясь по лестнице на седьмой этаж, он с уверенностью считает ступени, и ему чудится, что в произносимых им цифрах есть не­кая магия, так как, по его мнению, количество ступеней зависит от цифры, которую он назовет.

— Вот, — говорит он, — если бы считали не 1, 2, 3, 4, 5, а 1, 3, 5, 10, было бы легче дойти. Было бы меньше ступенек.

Число кажется ему такой же реальностью, как и вещь, отмечае­мая данным числом. Этот фетишизм цифр сродни фетишизму рисунков и слов, который так присущ ребенку [Чуковский 1956:43].

Некоторые тексты Хармса, построенные на навязчивом повторении, ретар-дирующем становление сюжета, что напоминает развертывание темы в му-

52

зыкальном произведении, представляют собой несомненные художествен­ные шедевры обсессивного дискурса. Напомним такой текст:

Дорогой Никандр Андреевич,

получил твое письмо и сразу понял, что оно от тебя. Сначала по­думал, что оно вдруг не от тебя, но как только распечатал, сразу понял, что от тебя, а то, было, подумал, что оно не от тебя. Я рад, что ты уже давно женился, потому что когда человек женится на том, на ком он хотел жениться, то значит, он добился того, чего хотел. И вот я очень рад, что ты женился, потому что когда чело­век женится на том, на ком он хотел, то значит он добился того, чего хотел. Вчера я получил твое письмо и сразу подумал, что это письмо от тебя, но потом подумал, что кажется, что не от тебя, но распечатал и вижу — точно от тебя.

И так далее в том же духе .

В чем смысл этого "задержанного становления"? Чтобы попытаться отве­тить на этот вопрос, вспомним еще один текст Хармса с навязчиво повто­ряемыми фразами. Это очень известный текст — "Пушкин и Гоголь", сцен­ка, где Пушкин все время спотыкается об Гоголя, а Гоголь об Пушкина. В этом тексте вообще никакого становления нет. Время останавливается. Смысл этой временной остановки проясняется, если вспомнить концепцию обсессий, принадлежащую В. фон Гебзаттелю, который пишет, в частности, "о мизафобических расстройствах как о результате "остановки течения внутреннего становления", когда "загрязнение" понимается через метафо­ру "заболачивания" ("как в пруду, лишенном проточной воды") (цит. по [Сосланд 1999: 180]). То есть защитная функция обсессий состоит в том, что она останавливает (или замедляет) время, то страшное для невротика и психотика энтропийное время реальности, в котором все пожирается, го­воря словами Державина, "жерлом вечности", время распада и хаоса. В обычном, непатологическом сознании энтропийное время, переживание которого в той или иной степени все равно мучительно — ведь любая жизнь заканчивается смертью, — ретардируется некими приметами вечно­сти, то есть человек либо своими трудами, смысл которых в увековечении его личности, старается повернуть время вспять, в сторону исчерпания эн­тропии, либо эсхатологизирует время, то есть, опять-таки, придает ему не­кую осмысленность (так поступает религиозное сознание). Обсессивное сознание этого не может, оно просто останавливает время, зацикливает его в прямом смысле этого слова, то есть сгибает "стрелу времени" в круг, повторяющийся цикл. (Забегая вперед: именно так поступает ритуально-мифологическое сознание, культивирующее идею вечного возвращения.) Ср. в мистерии другого обэриута, Александра Введенского, "Кругом воз-

53

можно Бог" ключевую и также несколько раз повторяющуюся фразу, кото­рой заканчивается стихотворение: "Вбегает мертвый господин и останав­ливает время".

Смысл сценки "Пушкин и Гоголь", по нашему мнению, состоит в обсессивно аранжированном протесте Хармса против фальшиво-прямолинейного по­нимания советским официозным литературоведением линейности литера­турного процесса: Пушкин влияет на Гоголя, Гоголь влияет на Достоевско­го, Достоевский — на Андрея Белого и т.д. (В этом же антиофициозном и антиюбилейном русле находятся и знаменитые хармсовские "Анекдоты о Пушкине".) Возможно, на Хармса повлияли труды советских ученых фор­мальной школы, в частности статьи Ю. Н. Тынянова "Литературный факт" и "О литературной эволюции", представлявшие идею эволюции гораздо ме­нее тривиально-линейно. Еще более возможно влияние на Хармса, люби­мым писателем которого был Густав Майринк, общей неомифологической предпостмодернистской художественной парадигмы европейской культу­ры 1920-х годов, парадигмы, в принципе отметающей идею истории как становления и под влиянием "обсессивных" философий истории Ницше и Шпенглера культивирующей вечное возвращение. В традиционно-истори­ческом линейном культурном советском времени, как прекрасно понимал Хармс, он был случайный спутник, в вечно возвращающемся времени ми­ровой культуры он справедливо мог рассчитывать на многое.

Возвращаясь к тексту "Дорогой Никандр Андреевич", можно заметить, что это задержанное становление помимо комического эффекта, которое оно создает (в 1940-х годах на этом эффекте строили свои кинотрюки амери­канские комики братья Маркс), имеет композиционно организующую фун­кцию. Из "развязки" читатель узнает, что Никандр Андреевич не просто женился, а женился уже в который раз, то есть чисто композиционно за­держанное повторение организует мысль о том, что ничего нового письмо Никандра Андреевича не содержало, просто он в который раз сообщил о своей очередной (навязчивой) женитьбе. То есть Хармс, используя обсес­сивную технику, добивается полного соответствия плана выражения (ре-тардированное становление на уровне развертывания предложений) и плана содержания (ничего нового не произошло, все повторяется).

Навигация