МОДАЛЬНОСТИ И ХАРАКТЕРЫ

Back

Естественно предположить, что каждый характер как тип психологической реакции на реальность должен определенным образом соотноситься с определенной модальностями как речевыми реакциями на реальность. По-видимому, каждый характер по-разному работает с разными типами реаль­ности.

Проще всего показать, как противоположные характеры работают с проти­воположными модальностями на примере таких характеров, как истерик и ананкаст. Истерик — в принципе аксиологический характер. Это означает, что для него прежде всего важно его желание и оценка им действительно­сти с точки зрения его желания как "хорошей", "плохой" или "безразлич­ной". Напротив, деонтическая модальность в принципе не характерна для истерика, который практически не знает, что означает должно, запрещено или разрешено. Конечно, это не значит, что истерики сплошь и рядом на­рушают запреты и никогда не делают того, что должно. Но если предста­вить себе ситуацию, что два человека — истерик и ананкаст — куда-то спешат и останавливаются на перекрестке, а светофор показывает красный свет (предположим, машин при этом нет), то ясно, что скорее именно исте­рик рискнет перебежать улицу на красный свет, а ананкаст этого не сдела­ет, ибо доминантная модальность ананкаста — это деонтическая модаль­ность.

Ср. следующий фрагмент из книги Д. Шапиро "Невротические стили":

Обсессивно-компульсивный человек является своим собственным надзирателем. Он приказывает, напоминает и предупреждает; он говорит не только, что делать или не делать, но и чего желать, что чувствовать или даже что думать. Наиболее характерная мысль обсессивно-компульсивного человека: "Я должен" (курсив мой. — В. Р.)" [Шапиро 2000].

Ананкаст всегда делает то, что должно, и практически никогда не делает того, что запрещено. И напротив, аксиологическое измерение практически незначимо для ананкаста, вернее аксилогическое для него включено в де­онтическое ("сейчас я должен расслабиться", "я должен немного развлечь­ся"), так как вся его деятельность направлена на снижение тревоги путем совершения навязчивых действий, произнесения навязчивых высказыва­ний и отправления навязчивых ритуалов — тут не до удовольствия. Итак, истерик — это аксиологический характер, а обсессивно-компульсивная личность — это деонтический характер. Что это означает для теории мо­дальности и каким образом обогащает характерологию?

Сравним несколько высказываний в свете вышеприведенных рассуждений.

(1) Я всегда делаю то, что хочу.

(2) Садитесь, пожалуйста.

(3) Точность — вежливость королей.

(4) Но я другому отдана и буду век ему верна.

(5) Можно изменять жене сколько угодно, главное, чтобы она не догадалась.

(6) Я утром должен быть уверен, что с вами днем увижусь я.

(7) Но я не создан для блаженства, ему чужда душа моя.

Фразы (1) и (5) можно охарактеризовать как сугубо истерические высказывания. Ананкаст вряд ли станет произносить такие фразы. Фразы (2) и (3), напротив, сугубо этикетно-ананкастические — истерик вряд ли их произ­несет. С фразами (4), (6) и (7), цитатами из "Евгения Онегина", дело обсто­ит сложнее (достаточно подробно конфликт между Онегиным и Татьяной как конфликт между ананкастом и истеричкой разобран ниже в главах "Поэтика навязчивости" и "Апология истерии"). Наиболее простой в этом смысле является фраза (7), ее произносит Онегин, вразумляя Татьяну в IV главе романа. Здесь имеет место отказ от аксиологии, бегство от губитель­ного для ананкаста и его конституции желания (об обсессивном бегстве от желания в духе идей Лакана см. также [Салецл 1999]). В дальнейшем раз­витии своего вразумляющего дискурса Онегин произносит знаменитое "Учитесь властвовать собою" — деонтическое наставление, следовать кото­рому истеричка опять же в силу своей конституции не может. Но, как изве­стно, в финале пушкинского романа позиции героев противоположным об­разом меняются. Онегин влюбляется в Татьяну, и аксиологическая фраза "Я утром должен быть уверен..." принадлежит ему. Однако она является акси-ологической лишь на поверхности. На глубине за ней кроется обсессивно-компульсивная тяга к навязчивому повторению — он каждое утро должен быть уверен, что увидится с Татьяной. К тому ж Онегин дает волга своим чувства лишь в тот момент, когда Татьяна уже "другому отдана" и поэтому вполне безопасна. Видеть каждый день, вздыхать — в сущности, ничего ис­терического здесь нет. Интересно также утверждение Татьяны "Но я друго­му отдана / И буду век ему верна". Это, безусловно, деонтическое высказы­вание: нельзя нарушать запрет. Но в этой псевдообсессивной максиме сквозит чисто истерическое желание отомстить — "вот когда я была моло­же и лучше, чего же вы тогда смотрели". Роман не закончен, и мы не зна­ем, останется ли верна Татьяна своему генералу или ее изречение — лишь пустая истерическая фраза "на публику".

Я полагаю, что мы отчасти ответили на вопрос, что дает скрещивание тео­рии модальностей с характерологией: оно облегчает анализ речи, принад­лежащей людям с различной психической конституцией. Быть может, кому-то наши замечания понадобятся в чисто практических целях — для

лучшего понимания душевных особенностей пациента в психотерапевти­ческом процессе, диагностики в широком смысле; наши же цели, разумеет­ся, сугубо теоретические.

Как же соотносятся истерик и ананкаст с другими модальностями? Напри­мер, с эпистемической? Они соотносятся чрезвычайно интересным обра­зом. Как известно, истерик любит врать, то есть, говоря в эпистемических терминах, выдавать известное за неизвестное и vice versa. Здесь напомним, что фундаментальной с точки зрения философии текста особенностью сю­жетного построения является так называемое эпистемическое qui pro quo [Руднев 1996, 2000]. Сюжет в сильном смысле, то есть сюжет "с интри­гой" (сюжет авантюрного романа, комедии, детектива, триллера), замешан на обмане, вранье или эпистемической ошибке, на некоем ложном знании (об этом см. также чрезвычайно глубокую статью [Фрейденберг 1973]), когда на место одного эпистемического оператора ставится противополож­ный. Например, в знаменитой сцене на балконе в пьесе Ростана Сирано де Бержерак читает стихи Роксане вместо Кристиана (на вопрос, почему он так поступает, ответила Анна Фрейд в книге "Эго и механизмы защиты" [Анна Фрейд 1999: 209—210] (мы разберем этот вопрос подробно ниже).

Однако вернемся к характерам. Ананкаст относится к знанию чрезвычайно добросовестно и осторожно. Знание для него — это прежде всего точное позитивное знание. Лучше всего, если оно будет подкреплено цифрами (об исключительной значимости числа у обсессивной личности см. в главе "Поэтика навязчивости"). Поэтому ананкаст — прекрасный бухгалтер или председатель счетной комиссии, но он не может быть президентом, у него почти полностью отсутствует воля к власти без подчинения кому-либо (ср. анализ характера Гиммлера в книге Фромма "Анатомия человеческой деструктивности" [Фромм 1998]).

Ананкаст, как правило, честен и предсказуем. Поэтому для классического сюжета ошибки он как будто бесполезен, но он бесполезен только в каче­стве главного героя, в качестве того, кто обманывает, но в качестве того, кого обманывают, он идеальный персонаж, поскольку он не в состоянии переносить хоть какую-то степень эпистемической неопределенности.

Подражая С. Жижеку [Жижек 1999], приведем в качестве иллюстрации старый анекдот, героем которого, несомненно, является ананкаст. Муж сле­дит за женой, чтобы застать ее с любовником. После серии неудач он заби­рается на дерево перед окном в комнату, где находятся жена с любовни­ком. Он все уже почти увидел, но в этот момент они гасят свет. "Опять проклятая неизвестность!" — восклицает ананкаст.

В том, что касается алетических модальностей, истерики и обсессивно-компульсивные также составляют полярную противоположность. Для истери-

ка в принципе все возможно, поскольку большая часть из того, что он гово­рит, совершается в его фантазиях, в сфере воображаемого (комплекс баро­на Мюнхаузена или Хлестакова). Для ананкаста сфера невозможного, мис­тического, чудесного является интимно-важнейшей, составляя один из противоположных членов обсессивной пропорции. С одной стороны, анан­каст разделяет, что все рационально, но тем не менее неотъемлемой чер­той его конституции является вера во всевозможные приметы, суеверия, могущество ритуальных действий, одним словом в то, что Фрейд в книге "Тотем и табу" назвал "всевластием мыслей": обсессивные полагают, что между ними и реальностью существует мистическая связь. Например, сто­ит обсессивному человеку подумать о смерти своего знакомого, как тот на следующий же день умирает [Фрейд 1998]. В этом нет ничего от истери­ческой фантазии, поскольку ритуализованное суеверие, экстатическая ре­лигиозность обсессивной личности не имеет ничего общего с враньем, ско­рее это ближе к паранояльным проявлениям, но все же отличается от них, как отличается навязчивая идея от сверхценной (в первом случае действу­ет механизм изоляции, а во второй — проекции; подробно см. ниже).

В плане представлений о пространстве и времени истерик и ананкаст так­же противоположны. Педантизм ананкаста (например, появление в поло­женное время в положенном месте) противостоит капризной изменчивос­ти истерика. Сфера ананкаста — точность; сфера истерика — свобода.

Ананкаст, как правило, помнит прошлое до мелочей и так же, до мелочей, планирует будущее, истерик, как известно со времен Брейера и Фрейда, вытесняет прошлое, перекраивает его по своему усмотрению и может су­ществовать адекватно своей конституции только здесь и сейчас.

Посмотрим теперь, как работает с модальностями циклоид. В плане алетического, чудесного циклоид может быть как равнодушным к нему, так и "по-народному" верующим (ср. рассказ о сангвинике Лютере, запустившем чернильницей в черта), то есть эта модальность не является доминантной для циклоида, она выражена знаком "ноль". В плане деонтики циклоиды также могут проявлять себя по-разному, можно представить себе законо­послушного ("ананкастоподобного") циклоида с достаточно сильным суперЭго, а можно представить вполне и свободолюбивого ("истероподобного"), особенно среди гипертимных (гипоманиакальных) циклоидов, напри­мер Фальстаф в интерпретации К. Леонгарда или тот же Сирано де Берже­рак, с сильными влечениями, с развитой сферой Id. Таким образом, деонтика также не является доминантным признаком циклоида. Что же касается аксиологии, то здесь можно сказать, что для циклоида безусловно важны ценности, оценки, хорошее и плохое. Здесь он похож на истерика, хотя от­ношение к ценностям выражается у него, конечно, по-другому, по-цикло­идному полнокровно. Циклоид просто склонен наслаждаться жизнью, и

этим все сказано, в то время как истерик делает из своего наслаждения му­чение и себе и другому (подробно см. [Салецл 1999]). В русской культуре наиболее полную картину истерического отношения к наслаждению дают классические новеллы Бунина (подробно см. главу "Апология истерии"). Так или иначе, аксиология безусловно является для циклоида доминантной позитивной модальностью (Ах+).

К эпистемической проблематике, как кажется, циклоид равнодушен. Мы редко встретим среди циклоидов знаменитых ученых и практически не встретим философов (об этом писал уже и сам Кречмер) . Таким образом, эпистемика является для циклоидной личности доминантной модальностью скорее со знаком минус.

В пространстве и времени циклоид чувствует себя как дома. Ни прошлое, ни будущее не являются для него психологической проблемой, никакой темпорально-спациальной акцентуации мы у циклоидов не наблюдаем. Это — недоминантные модальности.

Рассмотрим теперь психастенический характер, как он описан П. Б. Ган-нушкиным и M. E. Бурно. Алетическое психастенику чуждо в силу его пусть интровертной, но безусловной реалистичности. В этом его характер­нейшее отличие от мистически настроенного ананкаста. Можно с опреде­ленной допей уверенности утверждать, что психастеники равнодушны к религии. Таким образом, алетика для психастенической конституции — не доминантная модальность ("О"). Напротив, деонтика является для психас­теника чрезвычайно мучительной проблемой: "Правильно ли я поступил?" "Должен ли я это сделать?" "Имею ли я право так сказать?" (говоря обоб­щенно, "Кто виноват?" и "Что делать?" как два парадигмальных психасте­нических вопроса классической русской культуры) — суть характерней­шие высказывания русского интеллигента-психастеника. То есть в отличие от ананкаста и эпилептоида (см. ниже), для которых закон есть нечто не­зыблемое, психастеник подвергает его, как и все остальное, разъедающей рефлексии. Поэтому не будет преувеличением сказать, что деонтика явля­ется для психастеника доминантной модальностью со знаком минус. То же самое можно отнести к сфере аксиологии. Психастеник не то чтобы равно­душен к наслаждению, но для него это также является предметом постоян­ной рефлексии. "Вот я сейчас сижу в теплой комнате, а голодные дети..." "Вот у нас все хорошо, а в Чечне убивают людей". И так далее. Аксиоло­гия — модальная доминанта психастеника со знаком минус. То же самое эпистемика. Сомнение — в принципе эпистемическая категория. Психасте­ник, как правило, ни в чем не уверен, всегда во всем сомневается — имен­но поэтому он хороший ученый, особенно в области естественных наук (Дарвин), экспериментатор.

Время и пространство для психастеника — также мучительная психологи­ческая проблема. Он всегда находится не там и не тогда, где и когда нахо­дится его тело. В противоположность истерику и циклоиду психастеник никогда не существует здесь и теперь. И в этом плане он ближе обсессив­но-компульсивному. Во время разговора он думает о прошлом или буду­щем, находясь в одном месте, думает о другом. Пространство и время доми­нантны для психастеника со знаком минус.

Эпилептоид. К сверхъественному, как правило, равнодушен, реалист (Al—). Деонтика для эпилептоида самое важное, его напряженная автори­тарность покоится на соблюдении нормы для себя и, прежде всего, для других (комплекс Кабанихи). В этом принципиальное отличие эпилептои­да от ананкаста, который не авторитарен и вменяет норму только себе. Так или иначе, деонтика для эпилептоида — безусловно доминантная мо­дальность со знаком плюс. В плане аксиологии, по-видимому, наиболее правильным было бы сказать, что существуют эпилептоиды с сильными страстями и эпилептоиды-фанатики и аскеты. Таким образом, аксиология не может быть рассмотрена как доминантная модальность эпилептоида ("О"). Эпистемическая сфера исчерпывается для эпилептоида тем, что он всегда "знает, как надо", и никогда ни в чем не сомневается. Сочетание экстраверсии и реалистичности (не-аутистичности — ср. ниже о шизои­де), прямота и отсутствие интеллектуальной глубины и тонкости не по­зволяют эпилептоиду делать открытия и строить новые теории. Эпистеми­ка, таким образом, безусловно слабая сторона этой конституции (Ер-). Пространство и время, как кажется, для эпилептоида не представляют чего-либо характерного ("О").

И, наконец, шизоид. Алетическая сфера позитивна. Среди шизоидов — ве­ликие церковные и религиозные деятели, такие, например, как Кальвин, церковные философы (Августин, Фома). Деонтика колеблется в зависимос­ти от того, в какую сторону поворачивается шизотимный характер — психастено— или ананкастоподобную — в сторону минуса или плюса, что в итоге дает ноль. По отношению к ценностям шизоиды могут вести себя по-разному — от сильного "аутистического" сладострастия или эстетства до полной аксезы и равнодушия к прекрасному (в итоге — "О"). Эпистеми­ка — самая сильная позитивно окрашенная модальность шизоида — как правило, творческого человека, интеллектуала — писателя, ученого, фило­софа. Время и пространство — достаточно позитивные и точные категории для шизоида, но в отличие от ананкаста они приобретают для него аутистический характер: Кант — априорные категории чувственности. Все фи­лософы времени и истории от Августина и Вико до Бергсона, Бердяева, Рейхенбаха и Тойнби — шизоиды. В обыденной жизни шизоид хорошо ориентируется в пространстве и времени (хотя понимает их на аутисти-

ческий манер) — в этом его близость к ананкасту, с которым у него вооб­ще много пересечений.

Сказанное можно обобщить в виде матрицы соотношения модальностей и характеров.

Навигация