ХАРАКТЕРЫ, МОДАЛЬНОСТИ И МЕХАНИЗМЫ ЖИЗНИ

Back

Исходя из сказанного, можно выдвинуть тезис, в соответствии с которым характеры в сочетании с механизмами защиты — почти то же самое, что нарративные модальности (см. начало этой статьи). Напомним, что модаль­ностями мы называем определенные типы отношений высказывания к ре­альности. Характеры же плюс механизмы защиты плюс модальности суть определенные типы отношения сознания к реальности.

Мы можем говорить о шести типах таких отношений.

1. Аксиологическое истерическое вытеснение.

2. Деонтическая обсессивная изоляция.

3. Эпистемическое шизоидное отрицание.

4. Деонтическая эпилептоидная проекция.

5. Деонтическая психастеническая интроекция.

6. Аксилогическая циклоидная идентификация.

Выделенные шесть типов мы и будем называть механизмами жизни.

Механизмы жизни функционируют в жизни так же, как нарративные мо­дальности функционируют в сюжете художественного произведения.

Основным правилом такого функционирования является смена одного чле­на модального трехчлена на противоположный или соседний.

Так, деонтический сюжет может строиться, например, как нарушение зап­рета, то есть в деонтическом модальном трехчлене "должное — разрешен­ное — запрещенное" запрещенное становится, по воле героя, разрешен­ным. Например, в волшебной сказке завязка строится на том, что дети на­рушают запрет родителей ни в коем случае не выходить из дома (см. [Пропп 1969]).

Аксиологический сюжет может строиться на том, что ранее представляю­щееся плохим или безразличным становится хорошим и ценным. Так выг­лядит сюжет, посвященный влюбленности, например "Ромео и Джульетта".

Эпистемический, наиболее фундаментальный в нарративном искусстве сю­жет qui pro quo строится на ложном знании или полагании, на эпистеми­ческой ошибке. Например, в комедии Гоголя чиновники ошибочно полага­ют, что Хлестаков является "Ревизором". (Подробно о модальностях в сю­жете см. [Руднев 1996, 2000].)

При функционировании механизмов защиты также происходит то, что мы называем моделью qui pro quo, одно вместо другого. При вытеснении на место одного (травмы) встает другое (истерический симптом), при изоля-

27

ции на место одного (травмы) встает другое (навязчивая мысль или дей­ствие), при отрицании на место одного (травмы) встает противоположное (ее отрицание), при интроекции на место одного (скажем, тревоги) встает другое (скажем, вина), при проекции на место одного (скажем, страха субъекта) встает другое (скажем, вина объекта), при идентификации на ме­сто одного (собственного "я") встает другое (то сознание, с которым иден­тифицирует себя использующая этот тип защиты личность).

Для того чтобы проиллюстрировать сказанное, приведем цитату из книги Анны Фрейд, посвященную альтруистическому идентифицирующему пове­дению Сирано де Бержерака из одноименной пьесы Ростана:

Вместо того чтобы, используя свое замечательное искусство фех­товальщика, держать на расстоянии соперников, он отказывается от своих надежд на ее любовь в пользу человека более красиво­го, чем он сам.

Принеся эту жертву, он обращает свою силу, храбрость и ум на службу этому более удачливому любовнику и делает все, что в его силах, чтобы помочь ему добиться цели. Кульминацией пьесы является ночная сцена под балконом женщины, которую любят оба мужчины. Сирано подсказывает своему сопернику слова, ко­торыми тот должен завоевать ее. Затем он в темноте занимает его место и говорит вместо него, забывая в пылу своего ухажива­ния о том, что ухаживает-то не он. Обратно к своей позиции ус­тупившего он возвращается лишь в последний момент, когда просьба Кристиана, красавца любовника, удовлетворена и он за­бирается на балкон, чтобы поцеловать свою любимую. Сирано становится все более и более преданным своему сопернику и в бою больше старается спасти его жизнь, чем свою. <...>

В пьесе, на которую я ссылаюсь, Сирано ставит в бою безопас­ность Кристиана выше своей собственной. Было бы ошибкой по­лагать, что речь здесь идет о вытесненном соперничестве, про­рвавшемся в желании смерти, которое затем вытесняется. Анализ показывает, что как тревога, так и ее отсутствие исходят из того, что человек считает свою собственную жизнь достойной сохра­нения при наличии возможности удовлетворения собственных инстинктов. Когда он отрекается от своих импульсов в пользу других людей, их жизни становятся для него дороже, чем своя собственная. Смерть замещающей фигуры означает — как смерть Кристиана означает для Сирано — утрату всякой надежды на удовлетворение [Анна Фрейд 1999: 209—211].

Кажется, мы пришли к тому, что Сирано де Бержерак — нечто вроде Ду­шечки Чехова. Но мы привели этот пример из хрестоматийной книги не

28

для того, чтобы еще раз продемонстрировать, что идентификация является доминантным защитным механизмом у гипертимического (гипоманиакаль­ного) циклоида Сирано де Бержерака, про которого в пьесе говорится:

Как фейерверк блестящ и остроумен,

Забавен, эксцентричен, шумен [Ростан 1958: 212],

а также и не для того, чтобы убедиться, что знаменитый нос Сирано, безус­ловно, является компенсационным симптомом его, увы, невостребованной гиперфалличности. Мы привели этот пример, чтобы показать, что уже со­здатель теории защитных механизмов, пусть даже не вполне осознавая, что она делает, указала на то, что динамика механизмов жизни — это динами­ка заблуждения или сознательного введения в заблуждение, как в данном случае (ведь Сирано вводит в заблуждение Роксану, произнося слова люб­ви от имени Кристиана и сочиняя вдохновенные любовные письма за его подписью). В чем смысл "альтруистического отречения" (термин Анны Фрейд) Сирано де Бержерака? По-видимому, в том, что он, идентифициро­вав себя с желанием Роксаны (желанием, направленным на Кристиана), за­щитил свое Эго от всяких психических неприятностей — от депрессии, на­пример, от тревоги, любовного бреда, ревности, маниакально-депрессинов-ного психоза, наконец (ведь как-никак, он все-таки циклоид). Идентифици­ровавшись с желанием другого, Сирано парадоксальным образом сохранил свою собственную идентичность.

Будь у него другой характер, он действовал бы по-другому. Если бы Сира­но был шизоидом, он отрицал бы травму — например, убедил бы себя, что на самом деле он не любит Роксану, будь он эпилептоидом — он проециро­вал бы свою неудачу на другого — на Роксану или на Кристиана — и вы­разил бы это, например, при помощи сверхценных идей ревности, а если бы он был истериком, он вытеснил бы свою неудачную любовь в истери­ческий симптом, например у него на носу бы вырос огромный прыщ, а будь он ананкаст, тогда он изолировал бы переживание и повторял бы, как Германн из "Пиковой дамы": "Кристиан, Роксана, нос", а случилось бы ему быть психастеником, он интроецировал бы травму в чувство вины и своей непоправимой неполноценности — уродливого носа.

Так или иначе, механизмы жизни всегда связаны со следующей риторичес­кой фигурой: человек думает, что он делает одно и с такой-то целью, а на самом деле он делает (или за него делает его конституция) совсем другое и с другой целью. Мы считаем эту особенность фундаментальной для фе­номена человеческой жизни. Жизнь это цепь ошибочных действий, обус­ловленных конституционально.

Сочетания модальности, характера и механизма защиты мы называем меха­низмами жизни.

29

Это истерическое аксиологическое вытеснение.

Например, Хлестаков, чтобы добиться расположения чиновников, вытесня­ет тот факт, что он жалкий коллежский регистратор, и постепенно в своих глазах и в глазах чиновников становится на некоторое время могуще­ственным ревизором, реализуя истерический механизм жизни. (Ю. М. Лот-ман в статье "О Хлестакове" показал на конкретных примерах жизненность этого персонажа [Лотман 1977].)

Это обсессивная деонтическая изоляция.

Например, Акакий Акакиевич изолирует себя от экзистенциальных конф­ликтов навязчивыми каллиграфическими упражнениями и замещает свою базальную экзистенциальную тревогу покупкой шинели, реализуя обсес­сивный механизм жизни.

Это эпистемическое шизоидное отрицание.

Базаров в "Отцах и детях", чтобы эпистемически оправдать свою экзистен-циально-аутистическую ущербность в контактах с людьми, отрицает под­ряд все аксиологические, деонтические и коммуникативные ценности: дружбу, любовь, порядочность, искусство и саму жизнь. Витгенштейн для того, чтобы обосновать свой тотальный личностный шизоидный нега­тивизм, в частности, ориентированный на разрыв связей с близкими людь­ми (подробно об этом см. наиболее известную биографию Витгенштейна [Monk 1990], а также главу "Случай Витгенштейна" в книге [Руднев 2001]), обосновывает в "Логико-философском трактате" взгляд, в соот­ветствии с которым наиболее общей формой логической операции, вы­являющей наиболее общую форму пропозиции (нечто вроде "Дело обстоит так-то и так-то") является отрицание: "5.5 Каждая истинностная Функ­ция является результатом последовательного применения Операции (— — — — — — И) (ξ,....) к Элементарным Пропозициям. Эта Операция отри­цает все Пропозиции в правых скобках, и я называю ее Отрицанием этих Пропозиций" [Витгенштейн 1999а].

Это деонтическая психастеническая интроекция.

Нехлюдов интроецирует в себя судьбу Катюши Масловой вследствие ги­пертрофированного чувства вины.

Это деонтическая эпилептоидная проекция.

Отец и сын Карамазовы ревнуют друг друга к Грушеньке, проецируя друг на друга собственные страстные желания к ней, что и приводит в резуль­тате к трагедии (понятой, кстати, ошибочно как убийство Дмитрием отца в соответствии с фундаментальным принципом построения сюжета). Иуда Искариот предает Христа, проецируя на него свои сверхценные авторитар-

30

ные идеи (во всяком случае, так в версии Леонида Андреева). (Примерно тот же проективный конфликт в трагедии Пушкина "Моцарт и Сальери".)

Это аксиологическая циклоидная идентификация.

Рассмотрим, например, сюжет "Душечки". Сначала она идентифицирует себя с первым мужем (аксиологический мотив со знаком плюс; Ах+), но тот умирает (Ах —). Она вторично выходит замуж и идентифицирует себя с другим мужем (Ах +), но тот тоже умирает (Ах —). Тогда она идентифици­рует себя с мальчиком (Ах +) и боится только, как бы его у нее не отняли (Ах -).

В сущности, получается, что для того, чтобы реализовался "сюжет жизни", необходимо, чтобы человек все время использовал жизненные механизмы, ведущие от одной ошибки к другой, и что вся жизнь представляет собой цепь ошибок и заблуждений. Что означает такой взгляд и что он нам дает для понимания жизни?

Фрейд считал, что в основе жизни лежат два противоположных влече­ния — сексуальное влечение, соответствующее идее сохранения рода, тор­жества жизни, закону сохранения энергии и накопления информации (первому началу термодинамики), и влечение к смерти, соответствующее идее сохранения вида при помощи навязчивого повторения, подтверждаю­щего его тождественность, закон накопления энтропии (второе начало термодинамики).

Говоря обобщенно, в основе всех жизненных поведенческих стратегий ле­жат два противоположных механизма — тенденция, направленная к изме­нению начального состояния, и тенденция, направленная к сохранению (повторению) начального состояния. В целом эти две диалектически про­тивоположные тенденции проявляются в идее фундаментального чередо­вания, ритма.

Почему недостаточно только одного инстинкта жизни? Этот вопрос равно­значен вопросу: почему мы живем не в раю? В раю невозможно развитие, невозможна эволюция. Грехопадение, начало эволюции одновременно было и утверждением, и отрицанием жизни. Чтобы родить новое, надо, чтобы умерло старое. Все это хорошо известно еще задолго до "По ту сто­рону принципа удовольствия" — от притчи о зерне в Евангелии от Иоанна до статьи Сабины Шпильрейн "Деструкция как причина становления" 1912 года. Эта фундаментальная противоположность влечений в человеческой жизни и обусловливает фундаментальность принципа qui pro quo в жиз­ненном сюжете, а литература лишь креолизует и делает более наглядным этот принцип.

Динамика qui pro quo формируется на начальных стадиях развития ребен­ка. Сепарация человеческого сознания, отделение ребенка от тела матери,

31

отлучение от ее груди (торжество изменения и жизни) постепенно приво­дят к агрессии второго орального периода (торжество повторения и смер­ти), за которым следует еще более амбивалентная динамика анально-сади-стической стадии, и, наконец, любовь сопровождается ненавистью на эди-пальной стадии. Вся же дальнейшая жизнь человека — это серия различ­ных трансферентных заблуждений (психоаналитический перенос лишь суммирует, результирует их множественную разрозненность: человек ду­мает, что он делает одно и по такой-то причине, а на самом деле он невро­тически отыгрывает свои ранние фиксации и травмы). Вся идеология пси­хоанализа построена на том, что сознательно делается, говорится, видится, ощущается одно, а на самом деле, на уровне бессознательного, все это дру­гое. "Он хотел сказать прости, но сказал пропусти ("Смерть Ивана Ильи­ча") . Величие идей Фрейда, в этом качестве еще не осмысленное, состоит, в частности, именно в том, что он показал господство принципа qui pro qui в психической жизни человека — начиная с соотношения манифестного и латентного сновидений (человек видит во сне одно, но на самом деле име­ется в виду другое, часто противоположное — это едва ли не основная идея "Толкования сновидений") и кончая ошибочными действиями в быту (председатель хочет сказать: "Объявляю заседание открытым", а говорит: "Объявляю заседание закрытым", поскольку бессознательно хочет именно второго ("Психопатология обыденной жизни"). Человек произносит лю­безную остроту, за которой скрывается грубость и агрессия ("Остроумие и его отношение к бессознательному"), он говорит: "Это точно была не моя мать", но это означает, что это точно была именно его мать ("Verneinung"). Человеку кажется, что те слова, которые он говорит, говорит его Эго, на са­мом же деле это говорит СуперЭго, "имя отца" ("Я и оно").

В зависимости от того, как, в какой момент своего развития, при каких об­стоятельствах и в обществе каких "первичных объектов" принципы изме­нения и сохранения схлестнулись наиболее решительным образом, и фор­мируется психическая конституция человека, обусловливающая его работу с определенными модальностями и определенными защитами, в зависимос­ти от этого формируется то, что мы назвали механизмами жизни, которые, с одной стороны, сформированы изначальной фундаментальной противо­положностью жизненных векторов, а с другой — обеспечивают то специ­фическое прохождение через актуальные и конкретные жизненные векто­ры, которое мы видим во взрослой жизни человека.

Механизмов жизни много. Жизнь не могла бы существовать, если бы на свете были в несмешанном виде одни только аксиологически идентифици­рующие циклоиды, эпистемически отрицающие шизоиды или деонтически интроецирущие психастеники. Динамика механизмов жизни, в частности, обусловлена и тем, что характер есть не только "у меня", но и у другого, а

32

это означает, что, если мы предположим, что люди наиболее тесным обра­зом общаются по двое (что очевидным образом является упрощением — на самом деле и по трое, и по четверо), то механизмов жизни становится уже не шесть, а два в шестой степени, то есть шестьдесят четыре (все эти под­счеты и цифры, разумеется, в высшей степени условны).

При этом конструктивный, созидательный в целом эффект продолжения жизни, состоящей из ошибок и заблуждений, создается за счет интегратив-ной суммарное™ характерологических векторов. Суть этого явления, об­разно говоря, заключается в том, что на всякого Хлестакова всегда найдет­ся свой Городничий, на всякого Червякова — свой генерал Брьтзжалов, на всякую Кабаниху — Катерина, на всякого Робеспьера — Дантон и на вся­кого Наполеона — Кутузов.

Конструктивность ошибки состоит в возможности ее преодоления при по­мощи новой ошибки. После того как шизотипический Витгенштейн напи­сал "Логико-философский трактат", который был "тем хуже для действи­тельности", чем только возможно, тем не менее "энергия заблуждения" его автора (излюбленное выражение Виктора Шкловского, взятое им у Толсто­го) была настолько велика, что усилия, направленные на то, чтобы хоть как-то попытаться понять этот маловразумительный опус, переросли в це­лое философское направление — "венский логический позитивизм". В свою очередь, заблуждения деятелей последнего — Карнапа, Шлика, Ней-рата, Рейхенбаха и прочих — повлекли за собой интеллектуальное усилие отколовшегося от них Карла Поппера, который путем шизотимного отри­цания основного философского принципа венцев — принципа верифика-ционизма — выдвинул противоположную концепцию фальсификациониз-ма, которая, в свою очередь, подверглась отрицанию со стороны "анархи­ческой модели" Пола Фейерабенда. Здесь мы вспомним исчерпывающий труд Куна "Структура научных революций", а также историко-литератур­ную концепцию Шкловского—Тынянова.

На пессимизм же шизоида Лермонтова

Богаты мы едва из колыбели Ошибками отцов и поздним их умом

ответим, что характерологическая ошибка, "энергия заблуждения" являет­ся главным конструктивным принципом в культуре, как высокой, так и по­вседневной. На одном полюсе здесь десяток шизоидов, которые, отрицая взгляды Ньютона на природу, создают квантовую физику (которую через какое-то время будет отрицать новое поколение супершизоидов), а на дру­гом эпилептоид-милиционер, "унтер Пришибеев", который во всем видит крамолу — что не соответствует или не всегда соответствует реальности, тем не менее его проекции в большей степени гарантируют общественный порядок, нежели интроективное нытье психастеника, который на этом мес-

33

те был бы бесполезен. Ананкаст-бухгалтер десять раз пересчитывает день­ги, его действия невротически бессмысленны, поскольку изолированы от реальности (в частности, разумной потребности пересчитать их один-два раза), но, если поставить на его место прекраснодушного и доверчивого к людям циклоида-сангвиника, растрата будет неминуема. Разумеется, мож­но привести и противоположные примеры, когда невротические интроективные заблуждения психастеников и заводящие в заблуждение альтруис­тические идентификации циклоидов будут важны и полезны, а невроти­ческие действия шизотимов и ананкастов будут только мешать.

В книге "Морфология реальности" [Руднев 1996] мы построили теорию, в соответствии с которой фундаментальная сюжетная ошибка qui pro quo обусловлена референтной непрозрачностью пропозициональных устано­вок. Другими словами, сюжет трагедии Эдипа обусловлен, по нашему мне­нию, тем, что в языке предложения "Эдип женился на Иокасте" и "Эдип же­нился на своей матери" для Эдипа (до развязки) обладают разным истин­ностным значением (первое рассматривается как истинное, второе — как ложное). Вряд ли мы подозревали тогда, что этот пример не случаен и что трагедия самого шизоида Эдипа состоит в неадекватной трансферентной отработке отношения с плохими и хорошими первичными объектами, вы­ражаясь языком Мелани Кляйн. Другими словами, трагедия Эдипа не в том, что он не знал, а в том, что его жизненный механизм сыграл с ним злую шутку.

Если бы Эдип был психастеником — и засомневался бы в истинности про­рочества, или эпилептоидом — и спроецировал бы свои комплексы на при­емных родителей, или циклоидом — и симбиотически идентифицировался бы с ними, или истериком — и вытеснил бы всю эту историю в бессозна­тельное и жил бы себе спокойно, или, наконец, обсессивно-компульсивным субъектом — и превратил бы свое роковое знание в навязчивое действие (которое, как известно, практически никогда не осуществляется) — во всех этих случаях трагедия не состоялась бы, вернее состоялась бы какая-нибудь другая трагедия, имевшая другое название.

Мы давно уже запутались в вопросе о том, сознание ли подстраивается под язык, как думали Уильям Джеймс, Бенджамен Ли Уорф и логические пози­тивисты и аналитики, или, наоборот, язык подстраивается под ментальные структуры, как думали в XIX веке и на новом витке начинают снова думать философы-постаналитики (или что язык это и есть сознание — вывод, ко­торый можно сделать в результате чтения классической книги Гилберта Райла).

Так или иначе, можно сказать, что язык и сознание работают в одном и том же режиме, в режиме энергии заблуждения.

Навигация