ЭКСТРАЕКЦИЯ И ШИЗОФРЕНИЯ

Back

Здесь мы обратимся к концепции шизофрении Грегори Бейтсона, согласно которой шизофреник не различает высказывание и метавысказывание. По-своему об этом писал уже Лакан:

Обратите внимание, сколько в нормальных субъектах, а следова­тельно и в нас самих, происходит вещей, которые мы постоянно стараемся не принимать всерьез. Вполне возможно, что главная разница между нами и психически больными в этом и состоит. Именно поэтому в глазах очень многих, даже если они не отдают себе в этом отчет, психически больной — это воплощение того, к чему может привести привычка принимать вещи всерьез [Лакан 2000:226].

Свою идею о неразличении шизофреником различных уровней коммуника­ции Бейтсон иллюстрирует дзенской притчей, когда учитель заносит палку

над головой ученика и говорит: "Если ты скажешь, что эта палка реальна, я ударю тебя. Если ты скажешь, что эта палка нереальна, я тоже ударю тебя. Если ты ничего не скажешь, я тоже ударю тебя". В отличие от ученика, ко­торый догадывается вырвать палку из рук учителя, шизофреник оказыва­ется в безвыходном положении. Что ни скажешь, все будет плохо. Приво­дим ставший уже парадигмальным пример:

Молодого человека, состояние которого заметно улучшилось пос­ле острого психотического приступа, навестила в больнице его мать. Обрадованный встречей, он импульсивно обнял ее, и в то же мгновение она напряглась и как бы окаменела. Он сразу убрал руку. "Разве ты меня больше не любишь?" — тут же спросила мать. Услышав это, молодой человек покраснел, а она заметила: "Дорогой, ты не должен так легко смущаться и бояться своих чувств". После этих слов пациент был не в состоянии оставаться с матерью более нескольких минут, а когда она ушла, он набросился на санитара, и его пришлось фиксировать [Бейтсон 2000: 243].

Определяя эту ситуацию, Бейтсон далее пишет о шизофреногенной комму­никации в целом:

(1) Индивид включен в очень тесные отношения с другим чело­веком, поэтому он чувствует, что для него жизненно важно точ­но определять, какого рода сообщения ему передаются, чтобы ре­агировать правильно.

(2) При этом индивид попадает в ситуацию, когда этот значимый для него другой человек передает ему одновременно два разно­уровневых сообщения, одно из которых отрицает другое.

(3) И в то же самое время индивид не имеет возможности выска­зываться по поводу получаемых им сообщений, чтобы уточнить, на какое из них реагировать, т.е. он не может делать метакомму-никативные утверждения [Бейтсон 2000: 234].

В этой ситуации шизофреник может реагировать тремя разными способа­ми, соответствующими трем типам шизофрении. "Он может, например, ре­шить, что за каждым высказыванием стоит какой-то скрытый смысл <...> он станет подозрительным и недоверчивым". Это проективно-паранойяль-ная реакция. Он может, наоборот, отнестись к высказыванию тотально не­серьезно и реагировать на него смехом и кривляньем — гебефреническая реакция. Наконец, он может вообще перестать отвечать и как-либо реаги­ровать на выказывание, затаиться, "притвориться мертвым" — кататони-ческая реакция [Бейтсон: 236—237]. Но наиболее радикальная реакция это четвертая — экстраекция, которая эквивалентна вырыванию учеником палки из рук учителя.

Бейтсон предусматривал и эту возможность: "...обращение к галлюцинаци­ям позволяет испытуемому разрешить проблему, порожденную противоре­чащими друг другу командами" [Бейтсон: 249]. В чем же смысл того, что, когда даются два противоречивых высказывания, решение приходит в пси­хотической реакции видения или слышания иллюзорных вещей? Можно было бы ответить в духе классического структурализма К. Леви-Строса и А. М. Пятигорского [Леви-Строс 1983, Пятигорский 1965], что экстраек­ция есть реакция мифологической нейтрализации, когда построение гал­люцинаторного нарратива медиирует и тем самым обесценивает противо­речивость предложенных шизофренику высказываний. Это будет правиль­ным, но недостаточным объяснением. К тому же оно уведет нас далеко в сторону к юнгианскому пониманию природы психотического. Но это слишком легкий путь — мы по нему не пойдем.

Вернемся к концепции Грегори Бейтсона и его коллег. Говоря о неразличе­нии уровней коммуникации, он ссылается на теорию логических типов Рассела. То есть он говорит о том, что шизофреник не в состоянии проде­лать ту процедуру, которую Рассел применяет к противоречивому выска­зыванию типа "Лжец говорит: «Я лгу»", чтобы снять его парадоксальность логическим путем. Суть решения Рассела в том, что, как это в афористи­ческой манере выразил Витгенштейн, "ни одна пропозиция не может сви­детельствовать о самой себе, поскольку пропозициональный знак не может содержаться в самом себе" ("Логико-философский трактат", 3.332). Вот как сам Рассел излагает суть своей теории логических типов:

Проще всего проиллюстрировать это на парадоксе лжеца. Лжец говорит: "Все, что я утверждаю, ложно". Фактически, то, что он делает, это утверждение, что оно относится к тотальности его ут­верждений, и, только включив его в эту тотальность, мы получа­ем парадокс. Мы должны будем различить суждения, которые от­носятся к некоторой тотальности суждений, и суждения, которые не относятся к ней. Те, которые относятся к некоторой тотально­сти суждений, никак не могут быть членами этой тотальности. Мы можем определить суждения первого порядка как такие, ко­торые не относятся к тотальности суждений; суждения второго порядка, — как такие, которые отнесены к тотальности первого порядка и т.д. ad infinitum. Таким образом, наш лжец должен бу­дет теперь сказать: "Я утверждаю ложное суждение первого по­рядка, которое является ложным". Он поэтому не утверждает суждения первого порядка. Говорит он нечто просто ложное, и доказательство того, что оно также и истинно, рушится. Такой же точно аргумент применим и к любому суждению высшего поряд­ка [Рассел 1993: 25—26].

Таким образом, Рассел предполагает, что нормальный человек способен различать уровень высказывания и уровень метавысказывания. Бейтсон же полагает, что шизофреник это сделать не в состоянии, поскольку в си­туации двойного послания любая его интерпретация будет грозить ему психологическими санкциями со стороны собеседника и, соответственно, фрустрацией, поэтому постоянная парадоксальная коммуникативная ситуа­ция, в которой он находится, и ведет к расщеплению, шизофреническому схизису.

И вот здесь мы обратим внимание на то, как реагировал на теорию типов Витгенштейн. Суть его возражений состоит в том, что теория типов не нужна, так как сама структура высказывания показывает или может пока­зывать при соответствующей формально-логической экспликации, что в ней относится к одному уровню, а что к другому.

В сущности, Витгенштейн утверждает следующее. Все предложения равны, нет никакой иерархии и никаких уровней коммуникации. Просто мы поме­щаем предложение в соответствующий контекст, и этот контекст сам пока­зывает, к какому типу высказываний принадлежит данная пропозиция.

Допустим, я говорю кому-то: "Я тебе оторву голову". Серьезно я говорю или шучу, должно быть ясно из контекста. Но какое отношение имеет от­рицание Витгенштейном теории логических типов к шизофрении и экстра-екции? Увы, самое прямое. Идея о том, что логическая структура сама себя показывает, — одна из самых важных идей "Трактата" — не имела строго­го логического смысла и была воспринята логиками как странная и экстра­вагантная (вспомним, что словом "экстравагантность" Бинсвангер обозна­чает одну из определяющих черт в манере поведения шизофреника [Бинс­вангер 1999а]). Противопоставление того, что может быть сказано, тому, что может быть лишь показано, Витгенштейн распространяет на всю об­ласть человеческого знания, которое делится на две части: естественно­научное знание, о котором можно говорить, и абсолютное аксиологическое знание (прежде всего этика и эстетика), которое может только показывать себя. Все это Витгенштейн называет "мистическим" (6.522 Бывает, конеч­но, нечто невысказываемое. Оно себя само обнаруживает [zeigt sich]; оно мистично) (Перевод мой. — В. Р.).

И вот мы хотим сказать, что шизофреник реагирует на двойное послание не по Расселу, а по Витгенштейну1. В своих реакциях — параноидной, ге-бефренической или кататонической он показывает, обнаруживает (zeigt) логическую противоречивость данного ему сообщения. В предельном слу-

1 Как показано нами в специальной работе [Руднев 2001b], Витгенштейн страдал латентной (малопрогредиентной) формой шизофрении, что не могло не отразиться на структуре его главного произведения. Именно отсюда странности, "экстравагантности" "Трактата", такие, например, как гротескная роль отрицания как глобальной операции получения общей формы пропозиции (отрицание реальности - conditio sine qua non психотического мышления [Freud 1981а, 1981b]).

чае ему самому кто-то показывает — в виде галлюцинации — неразреши­мую противоречивость этого сообщения.

Итак, расселовской позиции логических уровней языка Витгенштейн про­тивопоставляет концепцию сказанного и показанного. Но действительно ли сказанное и показанное так принципиально отличаются друг от друга? Жесты, как показывает современная наука, чуть ли не так же конвенцио­нальны, как слова. Идея Витгенштейна, что все предложения находятся на равном уровне, по нашему мнению, и есть шизофреническая идея. Идея, что логическая структура сама себя показывает, — зловещий росток па­раноидного мышления. Ср. детскую игру, когда один говорит: "Скажи чест­ное слово", а другой говорит: "Честное слово", но при этом держит за спи­ной скрещенные пальцы, что является эквивалентом того, что логическая форма, находящаяся в скрытом (за спиной) виде, показывает: это "не счи­тается". Чтобы понять смысл высказывания, надо убедиться, что показыва­ет логическая структура, есть ли за спиной у собеседника скрещенные пальцы. Этот навязчивый поиск скрещенных пальцев и есть параноидная реакция на высказывание. "Шутит он или говорит всерьез? Что он имеет в виду? Как относиться к его словам?" Остается сделать еще один шаг. Отка­заться вообще от попыток понять речь другого в обыденном смысле. В па­раноидном или парафренном сознании все тотально символично, каждое высказывание в принципе имеет отношение ко мне, хочу я этого или нет. И в этом смысле не может вставать вопрос об уровнях понимания высказы­вания — каждое высказывание воспринимается a priori серьезно (ср. ха­рактерную постоянную серьезность Витгенштейна, отмечаемую всеми ме­муаристами и биографами [Monk 1991, Людвиг Витгенштейн: Человек и мыслитель 1994]). То есть все, что я воспринимаю, с одной стороны, на­правлено на меня, но, с другой стороны, я ничего не могу с этим поделать, потому что все это не зависимо от моей воли, исходит не от меня (ср. ана­лиз параноидно-парафренного случая П. В. Волковым — пациентка боро­лась против таинственного заговора, целью которого было сломить ее волю и подчинить личность [Волков 2000]). Вот это уже и есть экстраек-ция. Бредовый Другой сначала может говорить ("голоса"), но его не видно. Потом он уже — "zeigt sich". Зрительная галлюцинация — наиболее убе­дительная экстраективная позиция, потому что видимое более убедитель­но, чем услышанное ("Я это видел собственными глазами", "Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать"). Галлюцинация служит, таким образом, подтверждением внешнего мира, хотя это уже не подлинный Umwelt, а альтернативный психотический.

Здесь возможно возражение, что для шизофрении характерны прежде все­го не зрительные, а вербальные галлюцинации. Отметим с этой точки зре­ния два момента. Первый заключается в том, что язык, который субъект слышит при галлюцинациях, это уже не обычный человеческий язык, это язык потусторонний, "базовый", или "фундаментальный", язык, как назы-

вал его Даниель Шребер, на котором общаются с другими мирами. В этом языке либо семантика, либо синтаксис, либо прагматика, либо все вместе искажается. Это язык, который описывает психотическую реальность, и речь на этом языке складывается в психотический дискурс (о котором под­робно см. [Руднев 2000]). И второе — галлюцинаторный субъект этой психотической речи. Этот субъект тоже потусторонний: Бог, божествен­ные лучи у Шребера, "силы" у психотической пациентки Вильгельма Райха [Райх 1999], оракул Лолы Фосс, пациентки Бинсвангера [Бинсван-гер 1999] или просто некая безличная зловещая угрожающая субстанция, как у пациентки Волкова [Волков 2000].

Коммуникативный смысл вербальной экстраекции как ответа на неразре­шимое парадоксальное послание, идущее из обыденного мира, заключается в том, что эта логическая неразрешимость и авторитарность (как правило, автором двойного послания является шизофреногенная мать) гротескно искажается и заостряется и в этом смысле тоже "показывает себя". Ответ на противоречивую речь — это психотический дискурс на "базовом язы­ке", ответ на авторитарное послание шизофреногенной матери — еще бо­лее авторитарная фигура галлюцинаторного отца (или Бога, например Бога Отца) как универсального психотического защитника или, по крайней мере, партнера по психотическому диалогу (о роли фигуры отца или его субститутов при психозе см. [Лакан 1997]; см. также следующую главу). Защитная функция экстраекции, блокирующей шизопорождающее посла­ние, проявляется в том, что она является противовесом неразрешимой жиз­ненно-коммуникативной задаче и в каком-то смысле защитой более эф­фективной, чем паранойя, гебефрения и кататония. В каком же смысле?

По-видимому, в том, что экстраекция в большей степени позволяет субъек­ту сохранно существовать в некоем законченном мире, пусть и психоти­ческом. Недаром говорят о "галлюцинаторном рае", которого, по словам Блейлера, может достичь только талантливый шизофреник. В определен­ном смысле таким раем была психотическая система Шребера, которую он по-своему связно и логично описал в своих мемуарах. Подобным раем яв­ляется любая эзотерическая мистическая система, например метаистори-ческая концепция Даниила Андреева, описанная им в "Розе мира". В каком-то смысле Даниил Андреев говорит здесь на "базовом языке", слова и про­позиции которого ему сообщили галлюцинаторные голоса и силы. Homo normalis (выражение Райха) не в состоянии понять до конца дискурс Дани­ила Андреева, когда тот, ссылаясь на свое знание, полученное при помощи псевдогаллюцинаций, пишет нечто вроде: "И тогда наконец третий уицра-ор испустил дух" [Андреев 1991]. Но при этом важно, что галлюцинатор­ная система не только не воспрепятствовала личностной сохранности Да­ниила Андреева, но, возможно, обеспечила ему эту сохранность в его не­легкой жизни.

То же самое можно сказать и о случае Боэция ("Утешение Философией"). Если этот случай действительно имел место, то это была экстраекция, кото­рая послужила медиативным снятием неразрешимого жизненного проти­воречия.

Тем временем, пока я в молчании рассуждал сам с собою и запи­сывал стилем на табличке горькую жалобу, мне показалось, что над моей головой явилась женщина с ликом исполненным досто­инства и пылающими очами, зоркостью своей далеко превосходя­щими человеческие, поражающими живым блеском и неисчерпа­емой притягательной силой; хотя была она во цвете лет, никак не верилось, чтобы она принадлежала к нашему веку. Трудно было определить и ее рост, ибо казалось, что в одно и то же вре­мя она и не превышала обычной человеческой меры, и теменем касалась неба, а если бы она подняла голову повыше, то вторг­лась бы в самое небо и стала бы невидимой для взирающих на нее людей [Боэций 1990].

Сначала галлюцинация явилась перед философом зрительно, затем она за­говорила с ним на "базовом языке" (базовом в том смысле, что он не касал­ся повседневной жизни и ее кажущихся противоречий).

По-видимому, ситуация экстраективного "утешения Философией" является достаточно универсальной в мировой культуре. Еще один яркий пример — "Бхагаватгита". Предводителю пандавов Арджуне, фрустрированному "двойным посланием": с одной стороны, долг кшатрия повелевает сражать­ся, с другой — противники — ближайшие родственники, кузены, — явля­ется бог Кришна и в длительной беседе (составляющей содержание поэмы) снимает все противоречия.

Об "утешении галлюцинацией" и о нахождении ее по ту сторону логики проницательно писал уже Адлер в 1912 году в статье "К теории галлю­цинаций":

И только там, где Я извлекается из общества и приближается к изоляции, — в мечте, в которой стремятся к победе над всеми ос­тальными, в смертельной, изнемождающей неопределенности, возникающей у путника в пустыне, когда в мучительной медлен­ной гибели сама собой рождается приносящая утешение фата-моргана, в неврозе и в психозе, у изолированных, борющихся за свой престиж людей, — зажимы ослабевают, и душа, словно в опьянении, с экстатическим пылом вступает на путь ирреально­го, лишенного общности, строится другой мир, в котором галлю­цинация играет огромную роль, поскольку логика не столь суще­ственна [Адлер 1995: 90].

Но даже когда галлюцинация не утешает, а угрожает, что чаще всего и бы­вает при параноидной шизофрении, она все равно в каком-то смысле явля­ется защитой против хаоса распада личности. Так, Бинсвангер, анализируя случай Лолы Фосс, пишет, что, когда у пациентки начался бред, она справ­лялась с ним легче, чем когда она существовала в пограничном состоянии, потому что последняя ситуация была более стабильной альтернативой ре­альному миру. В терминах Dasein-анализа Бинсвангер пишет об этом так:

Вторая альтернатива — проигрывание себя миру — не противо­речит гипотезе, что существование в тревоге хватается за ничто мира; потому что, проигрывая себя миру, существование вообще не делает попытки схватиться за мир, поэтому не находит ниче­го, с помощью чего оно может понять себя, но придумывает себе мир. Это означает, что существование больше не растрачивает себя в беспокойном ожидании, в раскрывании и контролирова­нии вечного положения дел в мире, но что теперь оно растрачи­вает себя только на нынешнее положение дел, которое раз и на­всегда определено Ужасным, — то есть в ситуации постоянно присутствующей опасности. Отданное в руки постоянной угрозы со стороны омиренного Ужасного и парализованное его превос­ходящей силой, Dasein больше не в состоянии понять мир как опасность, подлинное свободное понимание "я" тоже прекраща­ется. Бытие-в-мире больше не предполагает беспокойство как форму решительного действия, но только в смысле само-отрека-ющегося мечтания об опасности [Бинсвангер 1999: 273].

Ср. Рассуждения Хайдеггера об ужасе, которыми, вероятнее всего, навеяны вышеприведенные строки Бинсвангера:

Каково феноменальное отличие между тем, от чего ужасается ужас, и тем, от чего страшится страх? От —  чего ужаса не есть внутримирное сущее. Поэтому с ним по его сути невозмож­но никакое имение-дела. Угроза не имеет характера некой опре­деленной вредоносности, задевающей угрожаемое в определен­ном аспекте какой-то особенной фактичной возможности быть. От —  чего ужаса совершенно неопределенно. Эта неопреде­ленность не только оставляет фактично нерешенным, какое внутримирное сущее угрожает, но говорит, что вообще внутри-мирное сущее тут "нерелевантно". Ничто из того, что подручно и/или налично внутри мира, не функционирует как то, перед чем ужасается ужас. Внутримирно раскрытая целость имения-дела с наличным и подручным как таковая вообще здесь не при чем. Она вся в себе проседает. Мир имеет характер полной незначи­тельности. <...>

Ужас отнимает, таким образом, у присутствия возможность падая понимать себя из "мира" и публичной истолкованности. Он от­брасывает присутствие назад к тому, за что берет ужас, к его собственной способности-быть-в-мире. Ужас уединяет присут­ствие в его наиболее своем бытии-в-мире, которое в качестве по­нимающего сущностно бросает себя на свои возможности. <...>

Ужас обнажает в присутствии бытие к наиболее своей способно­сти быть, т.е. освобожденностъ для свободы избрания и выбора себя самого [Хайдеггер 1997: 186—188].

Навигация